На субботу назначили испытания. Грузимся в машину. Жидкость в бутылях слегка желтоватая, густая, похожа на лимонный сироп. Другим тоже так кажется. Я бутыль Томилову подаю, а он говорит:

- Девушка, мне с двойным, пожалуйста!

До войны я сама всегда газировку с двойным сиропом просила.

Тут Роскин подходит, сердитый, просто ужас.

- Разговоры прекратить! Будьте внимательней, от сильного удара жидкость взрывается.

Грузовик открытый. Я в платке завернута по самые брови, но ветер все равно жжет. Надо же, какой мороз в эту зиму. Бутыли держим на коленях, жидкость на морозе совсем загустела, еле колышется.

На кладбище выгрузились. На этом полигоне испытывают не просто запалы, а целые бутылки. Танк стоит немецкий. Черный, страшный, весь в копоти, одна гусеница оборвана и болтается. Вокруг военные теснятся и пожарная команда.

Один майор подошел к нам, козырнул и говорит:

- Посторонних прошу покинуть полигон.

Посторонняя это я. Вышла за ограду, топчусь меж сугробов. Назад поглядываю украдкой. Там затрещало, туча дыма поднялась, пламя багровое выше деревьев пляшет. Люди кричат, командуют что-то. Наконец, затихло. Ну, думаю, теперь можно. Вошла на кладбище. Гляжу - мамочка милая! На площадке все сгорело, снега даже следа нет, земля черная, спеклась, кое-где еще дымится. Воняет гарью, и эфиром, как у зубного врача. Танк на один бок накренился, жаром от него пышет. Пожарники сматывают шланги. Офицеры и наши лабораторские сгрудились в сторонке, о чем-то спорят.

Я тихонько к огнеметчику подошла и спрашиваю:

- Неужто такой ужас применять будут?

Он лицо повернул, глаза красные, брови опалились. Глянул поверх меня:

- Конечно будут. Выжечь их всех, гадов, как клопов!

Я даже испугалась.

- Как же будут? Ведь так мы вместе с клопами и дом спалим! Как на такой земле жить потом? Тут же сто лет ничего расти не станет!..

- Фашистов жалеешь? - спрашивает солдат. - А ты видела, как в Ленинграде люди с голоду мрут?